ПАРИС. ПРОЗА ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ - ИГОРЬ ЯЩЕНКО. ОФИЦИАЛЬНЫЙ САЙТ

Перейти к контенту

Главное меню:

ВЗРОСЛЫМ > ПРОЗА > 26-50
ПРОЗА ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ:
"ПАРИС"
Автор текста: Наталья Смехачёва
Читает: Игорь Ященко

Сеня Чобот проснулся, как всегда, до рассвета.

На вокзале сейчас самая работа. Один за другим уходят два скорых на юг, и прибывает электричка из Зареченска. Если повезёт, можно и бутылок пустых насобирать и едой какой-никакой разжиться. Мало ли, что люди после себя оставляют? А главное – вокзал был ничейной территорией. Кто успел, тот и съел.

Чобот с трудом сел на своём старом продавленном диване, осторожно вздохнул. Да, славно его били вчера. Вот, до затылка не дотронуться, волосы слиплись в колтун, а пальцы на руках посинели и распухли. Специально по пальцам били, чтобы никогда больше не играть Сене на любимой «Тальянке». А «Тальянка»-то вон она, в углу валяется – грудой планок и пищиков. Даже ремни на куски порезаны. «Эх, Сеня, Сеня… ̶ Чобот ещё раз осторожно вздохнул. – И как тебя угораздило с Сычами связаться? А кто ж знал, что тот велик, который я от закусочной студенческой увёл, а потом продал в Зареченске, был Митьки Сычёва? А деньги… ̶ Сеня усмехнулся разбитым ртом. – Деньги с Сычами же и пропили… В тот же день… А когда всё выяснилось…»

Чобот покряхтел, осторожно спустил ноги на пол, посидел тихонько. Холодная и сырая Сенина изба таращилась на белый свет бельмами немытых окошек. Сеня снова вздохнул, подпихнул под ноющую спину грязное одеяло.

Ну, что ж… На «работу» он сегодня не пойдёт. Сегодня девятнадцатое декабря. Сегодня Сычи придут его убивать. Его, Сеню Чеботарёва по кличке Чобот, лучшего гармониста города Ленска, за долг в шесть тысяч рублей. Сеня снова усмехнулся, вспомнив, как плакал ночью от боли и страха, а главное, первый раз за свои неполные тридцать лет бестолковой жизни неуклюже помолился: «Господи, помоги мне стать человеком!». «Видно, не успеть… ̶ отрешённо подумал Чобот, ̶ скоро заявятся…» Но принимать смерть в грязной избе, да еще в одиночестве не хотелось. «В парк пойду, ̶ решил Сеня. – На людях-то веселее. А может, и не убьют до смерти Сычи-то…» Хотя верилось в это мало.

Чобот с трудом натянул куртку, кое-как напялил на голову вязаную «донжуанку» и вышел на улицу.

В переулке было тихо и пусто. Из серых туч нехотя падали редкие влажные снежинки, из трубы соседнего с Сениным дома вился дымок. «Иван Тимофеевич камин затопил, ̶ отметил Чобот и медленно побрел берегом чёрной вздувшейся Сулицы в сторону городского парка.

***

…Парк по случаю раннего часа был ещё закрыт, но Сеня знал, где в чугунной ограде не хватает двух прутьев. Он беспрепятственно пролез внутрь и долго бродил по дорожкам, пока, наконец, не выбрал маленькую удобную скамеечку напротив гипсового пионера-горниста.

̶ Умирать, так с музыкой, ̶ пробормотал Сеня, стараясь устроиться поудобнее. – Опять же – от ворот недалеко, Сычи сразу увидят. Пусть не думают, что я прячусь. А если до обеда досижу – с фабрики народ через парк пойдёт…

Чобот спрятал лицо в воротник куртки и закрыл глаза.

̶ Хорошо-то как… тихо, чисто…

За Сулицей зазвонили колокола. «У Николы звонят, ̶ подумал Сеня. – Бабушка этот храм любила…Жив останусь – схожу… А вообще – лучше бы замёрзнуть…»

***

…Из вязкой густой темноты Сеню выдернула острая боль в плече.

̶ Началось… ̶ Чобот втянул голову в плечи и крепко зажмурился.

̶ Семён!.. Эй, Семён!

Кто-то тряс Сеню как раз за больное плечо. «А голос-то незнакомый», ̶ сообразил Сеня.

̶ Да очнись же ты!

Незнакомый голос был полон (или показалось?) неподдельного участия. Сеня неожиданно всхлипнул и с трудом разлепил успевшие заиндеветь ресницы.

̶ Очнулся, ̶ удовлетворенно сказал незнакомец и отшагнул назад, давая Чоботу рассмотреть себя.

Ему было очень много лет. Это Сеня понял сразу, хотя выглядел незнакомец очень прилично. Смуглое худощавое, почти без морщин, лицо, высокий, с залысинами, лоб, зачесанные назад серебряные вьющиеся волосы и такая же серебряная небольшая волнистая борода. «Где-то я уже его видел, ̶ подумал Сеня. – Определённо. Очень давно… Может, в детстве?..» Так ничего и не вспомнив, Сеня скользнул взглядом по одежде стоящего перед ним человека: «Одет бедновато. Такие пальто уж лет тридцать никто не носит. А шарф модный: ярко-белый с чёрными полосками… Или это клетка такая? Не разберёшь…»

̶ Тебе чего, дед? – замёрзшие губы плохо слушались Чобота. ̶ Шёл бы ты отсюда. Сейчас Сычи явятся. Не ровён час, и тебе перепадет. И зачем ты меня разбудил? – добавил он с досадой, снова закрывая глаза.

̶ Заработать хочешь? – спросил старик, и, так как Сеня не отвечал, тихо добавил:

̶ Много.

̶ Сколько? – вяло поинтересовался Чобот, но глаза открыл.

̶ Тысячи долларов тебе хватит?

̶ Тысячи… долларов?! – Сеня открыл рот.

̶ Дела свои поправишь, гармонику новую купишь, ̶ продолжал старик, словно не замечая глупого Сениного вида. – Или в Зареченске у Митрохина персональный экземпляр закажешь. С перламутровой монограммой…

̶ Ага… ̶ очнулся, наконец, Сеня. – Небось пришибить кого-нибудь нужно? Так это…

̶ А ты что думал, ̶ грубо перебил его старик, ̶ сумку до вокзала донести? В общем, я объясняю задачу, а ты решай.

Он вынул из-за куста и поставил на скамейку рядом с Сеней небольшую плетёную корзинку, откинул крышку.

̶ А! ̶ обрадовался Сеня, увидев на дне тощего, ободранного котёнка.

«Видать, дед сам придушить не может, вот и ищет кого… ̶ подумал он. – Миллионер чокнутый… А котёнок и так дня через два сдохнет. Вон, у него даже дышать сил нету…»

̶ Ладно, ̶ сказал он вслух. – Сделаю эту работу за тебя. Давай деньги.

̶ Ты не дослушал, ̶ возразил незнакомец. – Мне нужен этот кот живой, здоровый и большой. Через полгода, в мае, ты приведёшь его сюда и получишь тысячу долларов.

̶ Вот те на! ̶ изумился Чобот. – Нянькой, значит, кошачьей поработать… ̶ он невесело рассмеялся. – Да меня, может, убьют сегодня. Да и кошек я с детства не перевариваю.

̶ Пока будешь у меня на службе – не убьют, ̶ тихо сказал старик.

̶ Вот даже как?! – еще больше удивился Сеня.

Он хотел сказать странному деду что-нибудь обидное, но ничего не придумал и промолчал.

̶ Ну так что, согласен? – старик выжидательно посмотрел на Чобота.

̶ А зачем тебе кот? – хмуро спросил Сеня, нутром чувствуя, что дед чего-то недоговаривает.

̶ Ты спросил… ̶ старик сел рядом с Чоботом на скамейку. – Я, видишь ли, таксидермист, то есть чучельник. Мне заказали чучело молодого кота именно такого окраса, ̶ он кивнул на корзинку, ̶ рыжего с белым, с зелёными глазами, с кисточками на

ушах и родинкой возле носа. Я полгода такого искал. Выхаживать его мне некогда, а заплатят мне за чучело столько, что тебе и не снилось. Профессия у меня редкая, и в своём деле я мастер. А для тебя тысяча долларов, согласись, деньги хорошие. Думай, Чобот…

Сеня молчал, тоскливо глядя перед собой. Тихо и медленно падал снег, в корзинке чуть слышно пищал котёнок, странный старик терпеливо ждал Сениного ответа. «Похоже, выбора у меня нет. Дед сказал, что пока я в няньках сидеть буду, Сычи меня не тронут. А потом получу деньги, отдам долг (даже на проценты хватит), заживу… ̶ Чобот вздохнул, повернулся к незнакомцу. – Ишь, глаза-то, словно родники лесные, а сам…»

̶ Живодёр ты, дядя, ̶ вслух сказал Сеня и длинно выругался. – Согласен я…

̶ Вот и ладно, ̶ усмехнулся дед, и глаза его странно блеснули. – Двадцать второго мая приведёшь сюда моего кота. Его, кстати, Парисом зовут.

̶ Почти тезки, ̶ через силу улыбнулся Чобот. – Меня в юности тоже Парисом звали… Девчонки…

Старик хотел что-то добавить, но, видимо, передумал, только угол рта у него насмешливо дёрнулся.

̶ Держи, ̶ он сунул в руку Сене серебряный рубль с профилем Николая II. – Отнесёшь в скупку, на первое время вам хватит, а там – крутись как знаешь. Ну, я пошёл…

Он повернулся и легко, совсем не по-стариковски, зашагал к воротам.

̶ Эй, дед, ̶ крикнул ему вслед Чобот. – Как тебя звать-то?

̶ Дядя Николай… ̶ старик полуобернулся на ходу, махнул Сене рукой и исчез за поворотом аллеи…

***

…В скупку Сеня не пошёл, а отправился прямиком к своему соседу, Ивану Тимофеевичу. Сеня знал, что Иван Тимофеевич любительски занимается нумизматикой, а главное – у него была лучшая в Ленске ветеринарная клиника. Его одного в городе называли Айболитом.

Иван Тимофеевич осмотрел котёнка, а заодно и Сенины пальцы.

̶ Тебе, Семён, повезло – ни одного перелома. Недели через две можно снова гармонику брать. А вот котёнку… ̶ он помолчал, – не повезло совсем. Пневмония у него. И сильное истощение. Вряд ли выживет…

Чобот молча положил перед Айболитом серебряного «Николашу». Доктор пожал плечами:

̶ Дело твоё, я тебя предупредил.

Он повертел монету в руках, что-то прикидывая, и спрятал её в карман рубашки.

̶ Значит так, Семён. Монета плохого качества – сильно потёртая и редкостью не является. Посему: тебе – ужин и мазь для пальцев. А котёнку – экстренная медицинская помощь. Дальше смотри сам. Идёт?

̶ Нет, ̶ Сеня мотнул головой. – Еще в избе у меня прибраться. Сам я пока не могу…

Иван Тимофеевич удивлённо посмотрел на Чобота, но спорить не стал.

̶ Хорошо, ̶ спокойно сказал он. – Завтра утром я пришлю людей. Выскоблят твою берлогу. А котёнка пока оставь.

̶ Его Парисом зовут, ̶ Сеня натянул «донжуанку» и пошёл к выходу.

̶ Семён, ̶ окликнул его доктор. – «Николашу»-то где взял?

̶ Выменял, ̶ не оборачиваясь буркнул Чобот и плечом толкнул дверь…

***

Иван Тимофеевич слово сдержал. Едва рассвело, в Сениной комнате, словно из воздуха, возникли двое крепких парней. Осмотревшись, они без церемоний выставили Чобота на улицу, наказав раньше вечера не возвращаться.

Слегка обиженный таким обращением, Сеня вышел за ворота. Вставало солнце, лёгкий морозец покалывал щёки, блестел снег, шуршала о голубые закраины Сулица.

̶ Скоро встанет, ̶ пробормотал Сеня и спросил, неизвестно к кому обращаясь:

̶ Где бы деньжатами разжиться? Подохнем ведь с Париской…

Он постоял еще немного и решил идти на рынок. «Раз играть не могу – буду петь, ̶ решил он. – Может, кто на свадьбу позовёт, гостей развлекать».

Сеня вытянул из кармана варежки и увидел, как что-то блестящее упало к его ногам. Чобот, кряхтя, нагнулся, поднял облепленный снегом плоский металлический кругляш, положил на ладонь, обтёр варежкой – и не поверил собственным глазам: на солнце весело блестел вчерашний серебряный рубль! Именно вчерашний – потёртый, со сбитым в двух местах гуртом и длинной царапиной на бороде императора.

Сеня похолодел. «Как же так? Иван Тимофеевич при мне «Николашу» в карман рубашки убрал, да ещё пуговку застегнул. И до двери он меня не провожал. Значит, вернуть незаметно монету он мне не мог. Да и с чего бы? Как же тогда «Николаша» у меня оказался? И что же мне теперь делать? Вернуть монету доктору? Нельзя. Подумает, что украл, и не будет лечить Париса… А, была не была!» ̶ Сеня вытер варежкой вспотевшее лицо, спрятал монету в карман джинсов, застегнул молнию.

̶ Бывает же такое, ̶ бормотал он, шагая по сверкающей, ещё не проснувшейся улице.

***

Несмотря на ранний час, рынок, как всегда, звенел пёстрой разноголосицей. Чобот потоптался немного, облизываясь и глотая слюну, между прилавками со снедью, а потом незаметно, как бы ненароком, вырулил в Театральный ряд, где торговали книгами, картинами, филателистическими марками и прочим «особым» товаром. Пинцета, который держал монетный отдел, Сеня увидел издалека, но подошел к нему не сразу, потолкавшись для виду возле филателистов и громко обозвав незнакомого толстого мужика волком и жидомором.

Пинцет был в хорошем расположении духа.

̶ Ты чего это, Чобот, с утра пораньше раздухарился, ̶ широко улыбнулся он, сверкнув новенькой золотой коронкой. – Продаёшь чего иль покупаешь? – с издёвкой спросил он. Вокруг засмеялись.

̶ Продаю, ̶ сквозь зубы процедил Сеня и небрежно бросил на прилавок «Николашу».

Пинцет внимательно, уже без улыбки, по-деловому рассмотрел монету.

̶ Качество – дрянь, ̶ заключил он. – Максимум – сто пятьдесят. И то по знакомству, ̶ добавил он, не выпуская, однако, «Николашу» из рук.

̶ Двести, – твёрдо сказал Сеня. – Я не торгуюсь, – и посмотрел в глаза Пинцету.

Пинцет поправил очки, погладил пальцами тоненькую ниточку усов и неожиданно улыбнулся.

̶ Чёрт с тобой. Будь по-твоему, – он положил перед Чоботом две сотенные бумажки. ̶ Да проваливай поживее, пока я не передумал.

***

…Избу свою Сеня не узнал. Чистые окошки в обрамлении новеньких занавесок мягко лучились вечерним малиновым светом. Сияла на полке посуда, диван был застелен пушистым клетчатым покрывалом. А по ещё чуть влажному полу бежали два стареньких, но опрятных половичка. И было очень тепло…

Сеня стоял на пороге, прижимая к животу пакет с продуктами, не в силах шагнуть ни вперед, ни назад. В этом состоянии полного остолбенения и застал Чобота Иван Тимофеевич. Он вынул из рук Сени пакет, поставил его в комнате на стул и повёл Сеню вон, за ворота. Чобот не сопротивлялся.

̶ Мы баню истопили, ̶ говорил доктор, ̶ не выпуская Сениного локтя. ̶ А постельное твоё ребята мои сожгли, уж не обессудь. Марья Петровна из своих запасов тебе кое-что выделила, мы в шкаф пока убрали.

̶ У меня нет денег, ̶ бесцветным голосом, словно робот, сказал Сеня. – Только котёнку на лекарство.

̶ Да не надо ничего, ̶ махнул рукой Айболит. – Я тебе сейчас самое интересное покажу!

Он усадил Сеню в своей кухне за стол и принёс альбом для монет. Сеня обмер.

̶ Твоя монета, ̶ говорил между тем Иван Тимофеевич, ̶ оказалась очень редкой. – Вот, смотри, ̶ он раскрыл альбом и ткнул пальцем в целлофановый кармашек. – Видишь, вот здесь…

Сеня с трудом заставил себя посмотреть… Сбитый в двух местах гурт, длинная царапина на императорской бороде…

Комната поплыла и завертелась у Сени перед глазами…

̶ Вот здесь… буквы… в каталоге не значится… да что с тобой?! – Иван Тимофеевич ещё что-то говорил, но Чобот уже не слышал его. Он съехал по стенке на пол и нырнул в мягкую спасительную темноту…

***

…Пальцы заживали медленно. Гораздо медленнее, чем обещал Иван Тимофеевич. Они цвели матово-жёлтыми лопухами, плохо слушались и ныли по ночам. Сеня мазал их мазью, делал несложную гимнастику, баюкал, говорил ласковые слова, а то просто пихал под спящего Париса и ждал, пока боль утихнет.

Котёнок поправлялся еще медленнее. Он плохо ел, часами лежал на диване без движения, но всякий раз отзывался тихим сопением на любое прикосновение Сени. Чобот добросовестно, но абсолютно равнодушно выхаживал свою будущую зарплату. Он мыл Париса, кормил с ложечки, вычёсывал, носил на уколы, по часам запихивал в него таблетки и витамины, походя гладил, иногда разговаривал. И с нетерпением ждал весны, чтобы почувствовать себя наконец-то свободным и счастливым.

Лечение Париса Сеня отрабатывал в клинике Айболита, выполняя разную несложную работу: мыл полы, ездил за товаром, иногда оставался за сторожа. Иван Тимофеевич принципиально не давал Чоботу денег, боясь, как бы тот не напился. Про выпивку Сеня не вспоминал, но жить было на что-то нужно. И он стал петь на рынке. Сначала над ним смеялись. Потом привыкли. А со временем стали просить спеть по заказу: кому романс, кому частушки, кому «Девочку синеглазую». Расплачивались по-

разному: деньгами, продуктами, одеждой. Сеня приоделся, привёл в порядок свои, цвета июльского солнца, кудри и очень удивился, поймав на себе однажды пару заинтересованных женских взглядов…

***

…Сычи появились на второй день после Рождества, трезвые и злые. Петюня встал возле двери, а Митяй протопал по чистым половикам в комнату и плюхнулся на лавку возле окна. Сеня сел напротив, положив на колени кочергу. Митяй хмыкнул:

̶ Не поможет, если я захочу тебе башку оторвать. Платить когда будешь?

̶ В мае. В конце мая. Возможно, и проценты сполна отдам.

Сеня побледнел, но говорил спокойно, и руки у него не дрожали. Митяй покусал губу, подумал.

̶ Нет, ̶ решил он наконец. – Май – это очень долго. Даю тебе сроку до первого марта. Или забьём, как собаку.

̶ Я же сказал – в мае, – Сеня не шевельнулся, и голос у него не дрогнул. Митяй нехотя дёрнул ногой, и Сеня вместе со своим стулом и кочергой грохнулся на пол. А Митяй вдруг охнул и грязно выругался. У двери заржал Петюня. Чобот вскочил на ноги и увидел перед Митяем взъерошенного, отчаянно шипящего Париса.

̶ Вот гадёныш! Глянь, Петь, ̶ Митяй задрал брючину. – Укусил! Чуть не до крови. А и есть-то… Ну, Чобот, это тебе тоже в процент выльется. ̶ Митяй опустил брючину и вдруг рассмеялся.

̶ Слышь, Чобот, так это кто у тебя: кот или собака?

̶ Кто надо, тот и есть, ̶ буркнул Сеня, прижимая к себе трясущегося Париса.

̶ Ладно, ̶ Митяй пошел к двери. – Считай, что уговорили вы меня. В мае, так в мае. А волкодава своего мясом корми, да на улицу выпускай, на свежий воздух. А то не вырастет. Это я тебе, как охотник, говорю.

Сычи засмеялись и дружно вывалились за дверь.

…Сеня сидел на полу возле печки и глубоко дышал, стараясь унять противную дрожь во всем теле. У него на коленях тихонько тарахтел Парис, а в окно смотрела ясноглазая зимняя ночь…

***

Голубой метельный февраль и влажный, тягучий март Сеня с Парисом прожили дружно и незаметно.

Сеня стал выпускать Париса во двор и очень скоро получил подарок – двух, хорошей упитанности, мышей, которых Парис принёс ему утром в постель. Вечерами, от нечего делать, Чобот учил котёнка разным разностям: прыгать через соединенные в кольцо руки, приносить тапочки, «умирать» по приказу и даже танцевать «Мурку». А чтобы труды их не пропадали, Сеня стал устраивать представления для окрестной малышни. После спектакля Парис садился возле своей миски и с королевским достоинством принимал подношения: рыбку, кусочек сыра или сосиски, а иногда и котлету. Но в руки не давался и даже гладить себя никому не позволял, делая исключение только для Алёнки, десятилетней дочери Ивана Тимофеевича, да и то не всегда.

Он заметно подрос и раздался в груди, свалявшаяся прежде шерсть распушилась и заблестела, а чёрное пятнышко возле носа и длинные шелковистые кисточки на ушах делали его и без того симпатичную мордочку трогательно-очаровательной. Но Чобот ничего этого не замечал.

Ночами он мечтал о том, как заживёт, наконец, по-человечески. Как устроится на хорошую работу, как вернутся Света с Серёжкой, и как они все вместе пойдут гулять в

парк, будут есть мороженое и кататься на карусели. А потом Сеня купит жене букет её любимых белых роз, а сыну…Что купить Серёжке Чобот придумать не мог, потому что жил один уже три года, и что сейчас нужно шестилетнему сыну не знал. Здесь он всякий раз останавливался… и засыпал. И во сне видел то же самое: вечерний парк, цветущую сирень, Свету с Серёжкой, белые розы…

Парису в Сениных мечтах и снах места не было…

***

…Мужика этого Сеня приметил сразу, как только привычно нырнул в шумный водоворот рынка. Вернее, даже не его, а чёрный потёртый футляр для баяна, на котором тот сидел, нахохлившись, сунув руки в рукава драной болоньевой куртки.

Был полдень. Апрельское солнце жадно лизало рыхлый ноздреватый снег и с удовольствием гнало между деревянных рядов весёлые ручьи, полные жарких золотых зайчиков. Мужик тихо сидел у ограды, на чистом островке, а мимо, не задевая его, катилась и прыгала через лужи пёстрая гомонящая толпа.

Сердце у Чобота глухо ударилось о рёбра и затрепетало, задёргалось пойманной в силок птицей.

̶ Продаёшь? – охрипшим голосом спросил Сеня, дёрнув подбородком в сторону чёрного футляра.

̶ Продаю, ̶ медленно и неохотно ответил мужик и поднял на Сеню чёрные сумрачные глаза.

̶ Твой?

̶ Мой…

̶ А чего продаёшь?

̶ Деньги нужны… Срочно. А ты, никак, Сеня Чобот?

̶ Ну, я, и чего?

̶ Ну, ̶ мужик облегчённо вздохнул и просветлел лицом. – Тебе можно… В хорошие руки…

Чобот польщённо улыбнулся.

̶ А ну-ка, сыграй.

̶ Это мы мигом! – Мужик ловко выхватил из футляра инструмент, нырнул в ремни, привычным движением развернул плечи… Вздох, лёгкий проигрыш… «Над рекой расцвели голубые цветы…» ̶ легко и проникновенно запел баян. Сеня закрыл глаза. «Так. Баян «Тульский», старый. Фистонит. И басы кое-где западают… Но в целом ничего. А играет мужик отменно… ̶ Сеня переступил с ноги на ногу. – Взять, что-ли?.. – и вдруг опомнился. – Да на что ж взять-то! Денег-то нет! Идиот! В кармане десятка Парису на молоко…»

̶ Ну что, берёшь? – мужик аккуратно убрал баян обратно в футляр.

̶ Да я… ̶ оконфузившийся Сеня лихорадочно искал подходящие случаю слова и мял в кармане единственную несчастную десятку. И вдруг его пальцы нащупали плоский металлический кругляш… Уже догадавшись, что это такое, Чобот медленно вытянул из кармана руку… Уходящим зимним снегом блеснуло на ладони томное серебро. Николай II отрешённо смотрел в сторону, мимо Сени, мимо шумного рынка, мимо облаков и деревьев, и маленькая белая звёздочка горела в бороде императора…

Сеня протянул рубль баянисту.

̶ Этого… хватит?..

Мужик удивлённо посмотрел на Чобота, нерешительно взял «Николашу», подержал на ладони.

̶ Да тебе, видать, ещё хужее, чем мне, ̶ усмехнулся он. – Ну, да где наша не пропадала! – он спрятал монету за пазуху. – Играй на здоровье!..

***

…Робко и неуверенно плескались в притихшей избе «Амурские волны». Шлепали по камням, шуршали прибрежным песком, кружились, пенились мелкими водоворотами, качались на месте… И вдруг, словно прорвав невидимую плотину, хлынули в свежесть прозрачного весеннего вечера торжественно и красиво, поднялись и широко покатились над засыпающей улицей… Чобот счастливо засмеялся и заставил ноющие пальцы вернуться к началу.

̶ Плавно Амур свои волны несёт… ̶ негромко запел он и только тут увидел Париса. Кот стоял на задних лапах, сияя изумрудными глазами, и внимательно вслушивался в ожившую мелодию. Вот он сделал шажок, потом другой…

̶ Ну, давай, Парис! – выдохнул Сеня, ̶ давай, родной!..

Парис махнул пушистым хвостом и смешно закружился на месте, только белая звёздочка на конце хвоста замелькала в полутёмной избе…

…Таял за окнами вечер, а Сеня играл и играл, а Парис шагал и кружился, шагал и кружился…

***

…Сирень распустилась за один день, разом. Утром крошечные тугие бутоны ещё матово блестели на солнце, а к вечеру город замерцал тяжелыми сиреневыми кристаллами всевозможных оттенков – от нежно-розового до густо-лилового, расколотых кое-где разлапистыми млечными звёздами. Белая сирень была в Ленске редкостью.

Сеня долго и тщательно прибирался в избе. Вытряхивал половики, скоблил пол, наводил глянец на оконные стекла. Парис поначалу тоже пытался принять активное участие в уборке: катался не половиках, отнимал у Сени тряпку, дважды прыгал в ведро с водой. Но, так как Чобот, занятый своими мыслями, никак не реагировал на его старания,

Парис запрыгнул на диван и в дальнейшем следил оттуда за Сеней грустными глазами, надеясь, что хозяин наконец обратит на него внимание.

Когда уборка была закончена, Сеня наломал во дворе сирени и поставил букет в комнате на широкий подоконник. Вазой послужила найденная в чулане старая бабушкина крынка.

̶ Ну вот, ̶ Сеня оглядел комнату, – как раньше… Пойдём, Парис, ̶ бросил он коту и вышел на крыльцо.

Последние блёстки яркого весеннего вечера уплывали вниз по реке. У забора, в кустах белой сирени, защёлкал соловей. Парис вопросительно уставился на Сеню.

̶ Ни-ни, ̶ Чобот ласково потрепал кота по пушистому загривку. – Во-первых, он артист, мастер, а значит – наш с тобой брат. А во-вторых, ̶ Сеня помолчал, поудобнее устраиваясь на ступеньке, ̶ послушай, что я тебе скажу…

Он долго и путано объяснял Парису, что завтра утром отвезёт его в деревню к знакомому фермеру. Отвезёт не навсегда, а совсем ненадолго – ему нужно время, чтобы продать дом и отдать долги – Сычам и тому странному незнакомцу с глазами, похожими на глубокие лесные родники. А Парис должен жить у фермера тихо, быть послушным и ни в коем случае не бежать за Сеней обратно в город. И ещё Сеня говорил много таких слов, которых Парис не знал, так как раньше просто не слышал, но от этих слов по спине, от макушки до кончика хвоста, бежали сладкие мурашки, замирало сердце и хотелось громко и раскатисто петь, что Парис в конце-концов и сделал, забравшись к Чоботу на

колени. Но хозяин стал вести себя очень странно: он икал, хлюпал носом, а со щёк его падали на уши Парису тёплые тяжелые капли. И Парис, вдруг затосковав, запищал тонко и жалобно, как котёнок…

***

Утром Сеню разбудила соседка баба Катя, прозванная Тигровной за свой неукротимый нрав и фантастическую способность выходить победительницей в любом, самом безнадёжном, споре. Явившись ни свет, ни заря (благо дверь Чобот никогда не запирал – брать-то нечего!), она, прямо с порога, запричитала:

̶ Сеня, милый, с вокзала я, а домой не попасть – замок проклятущий опять заклинило. Ты бы глянул, а?

̶ Я же ещё в прошлый раз велел тебе новый купить, ̶ не открывая глаз пробормотал Чобот.

̶ Дак… новый… дорого новый-то! Новый-то любой дурак откроет. А ты попробуй старый починить, вот что!

̶ Сейчас… ̶ зная, что Тигровна не отстанет, Сеня стал осторожно выбираться из-под одеяла, стараясь не потревожить сладко спящего Париса.

̶ Совсем животину разбаловал, ̶ бабка осуждающе поджала губы. – Ишь, рыжую морду свою на подушке устроил, ровно человек. И куда ты только смотришь?

̶ На тебя, ̶ Сеня натянул брюки, нырнул в футболку. – Пошли, что ли. Ох, баба Катя, подведёт тебя когда-нибудь твое глупое упрямство.

̶ А чего это он спит? – не унималась бабка. – Порядочные коты службу несут. Эй, Париска, давай, поднимайся! У меня вчера мыши со стола два бутерброда с сыром унесли. Я на минутку до Люськи Сафонихи вышла ̶ а их как сдуло!

̶ Так это не мыши, ̶ засмеялся Сеня.

̶ А кто же? – бабка удивлённо открыла рот.

̶ Это они от времени на атомы распались.

̶ Нет, ̶ Тигровна покачала головой, подумала немного, ̶ это были мыши, больше некому, ̶ уверенно заключила она. – Давай Париску возьмём?

̶ Возьмём, обязательно возьмём, ̶ кивнул Сеня, подталкивая бабу Катю к выходу.

***

С замком пришлось повозиться. Сеня испачкался, поранил палец, но дверь открыл и личину все же наладил. Довольная Тигровна потащила его в дом, пообещав накормить завтраком, а коту отдать две вчерашние сардельки.

Сеня вымыл во дворе руки и через маленькую светлую веранду прошел следом за бабой Катей на кухню. Удобно расположившись за столом, он скользнул взглядом по маленькой застеклённой полочке на стене… Разнокалиберные рюмочки, вазочки, старые открытки… фотография внука… а это… Сеня онемел. Из золотистой пластиковой рамки на него смотрел знакомый незнакомец: худощавое смуглое лицо, высокий лоб, серебряная борода, глубокие родники глаз… И шарф, вот он – белый, только с крестами, а не в клетку, как показалось тогда Сене.

̶ Это…кто?.. – Чобот повернул к бабе Кате белое, без кровинки, лицо.

̶ Да ты что, милый, ̶ всполошилась Тигровна. – С похмелья, что ли? Ровно привидение увидел. Это ж Николай Угодник! Через три дня, двадцать второго мая, праздник – Никола весенний. Бабка твоя, Аграфена, царство ей небесное, очень его уважала… А икона-то, кстати, её. Перед смертью мне отдала, сказала: «Побереги до времени». Возьми, что ли… ̶ она помогла Сене встать. – Пойдём, я тебя провожу… Полежишь немножко, а я через полчасика приду вас покормить, квасу принесу… Вот ведь

мужики, ̶ ворчала она, почти таща на себе невменяемого Сеню. – Пьёте, а меры не знаете… Ну ничего, ничего, с кем не бывает…

***

…Утро было золотисто-голубым, чистым и радостным, как в далёком-далёком детстве. Сеня брился, насвистывая «Прощание славянки» и изредка косился на стул, на спинке которого висела новая белая рубашка.

Парис важно сидел на этажерке, донельзя гордый своим ночным подвигом. Он поймал на кухне у Тигровны здоровенного крысюка, получив в награду за службу хорошую куриную ножку и две котлеты. Ножку и одну котлету он с удовольствием съел сам, а другую принес Сене. В постель. За что услышал от хозяина теперь уже знакомые слова, от которых по спине бежали сладкие мурашки, и хотелось петь и кружиться…

Сеня закончил бриться, надел рубашку.

̶ Ну что, Парис, ̶ он потрепал кота за ухо. – Пойду за бутылкой. В последний раз. Теперь всё у нас наладится, вот увидишь. Вчера Максим Егорыч приходил, директор Дома Творчества. Ну, тот самый, что тебе за «Мурку» полкило сосисок скормил. В ансамбль приглашает. На постоянную работу. Грех не выпить по такому поводу. Ну, что молчишь? – он легонько щёлкнул кота по носу. – Пойду, стрельну у Тигровны полтинник. Она даст. После твоих-то подвигов… Кстати, где мой носовой платок?

Он сунул руку в карман брюк… и с холодеющим сердцем вытащил на свет серебряный рубль с профилем императора Николая…

Чобот не помнил, сколько времени просидел он на стуле, крепко зажав в кулаке «Николашу». За Сулицей зазвонили колокола. «У Николы звонят, ̶ машинально отметил Сеня и вдруг улыбнулся. – Ну что ж… ̶ он взглянул на икону Николая Угодника, висящую теперь, как и положено, в красном углу, и положил монету в карман.

̶ Пойдём, Парис…

***

Сычи стояли во дворе храма, недалеко от ворот, причём Петюня бережно держал под руку яркую черноглазую девушку, одетую явно не для посещения службы. Сеня невольно замедлил шаги, но Митяй издалека заметил его и поманил пальцем. Сеня подошел неторопливо, стараясь «сохранить лицо», и сел на лавочку под сиренью. Парис тут же пристроился рядом. Митяй покосился на кота, хмыкнул.

̶ Ну что, Чобот, сегодня двадцать второе мая. Деньги принёс?

Сеня сглотнул, набрал в грудь воздуха.

̶ Нет, я…

̶ Конечно, ̶ спокойно сказал Митяй. – Откуда бы им взяться? Ну да ладно. Слушай сюда: Петюня мой женится, – он кивнул в сторону счастливо улыбающегося брата и черноглазой девушки. – На Лариске. Свадьба через неделю. Отыграете свадьбу ̶ и мы в расчете.

̶ А ещё-то кто? ̶ спросил Сеня, не смея поверить своему счастью.

̶ А вон, ̶ хихикнул Петюня, ̶ рыжая морда.

̶ Парис?! – изумился Сеня. – А ему-то что на вашей свадьбе делать?

̶ Гостей развлекать, ̶ ухмыльнулся Митяй. – Ты что, забыл, ему ведь тоже счётчик тикает.

̶ Вот-вот, – жеманно поджала губы Петюнина невеста. – Пусть танцует. Я от цирка без ума!

̶ Ах ты, моя радость, ̶ Петюня неуклюже чмокнул девушку в розовую щеку. ̶ Да я этого кота…

̶ А инструмент? – Сеня встал, на всякий случай загородив собой Париса. – Мой-то плоховат для такого дела…

̶ Не твоя забота, ̶ бросил Митяй, и они лениво поплыли к воротам, за которыми их дожидался важный тёмно-синий джип.

Сеня перевёл дух, погладил Париса и зашагал в сторону призывно распахнутых церковных дверей. Кот затрусил следом.

Сеня оставил Париса на крыльце, заверив, что скоро вернётся, и решительно шагнул в прохладный, слабо мерцающий полумрак.

***

Народу в храме было немного. Две молодые пары, несколько старух, трое «братков» с бритыми затылками…

Начиналась служба.

Сеня медленно подошёл к большой темной иконе в тяжёлом, старого серебра, окладе. Прямо в душу глянули глаза-родники, чуть дрогнули губы под серебряными усами…

̶ Ну, здравствуй, дядя Николай… ̶ чуть слышно прошептал Сеня. –

Вот я и пришёл… как обещал… Спасибо тебе за всё… ̶ он низко, до земли, поклонился и положил перед иконой нагретую в ладони серебряную монету. – Спасибо… Теперь я сам…

Вздохнуло, закачалось, потекло трепетное золото церковных свечей… Замерцали глаза-родники… В благословляющем жесте поднялась узкая худая рука…

…Сеня шёл к выходу, а за спиной у него звенел церковный хор, в котором он, Семён Чеботарев, коренной житель города Ленска, гармонист в пятом поколении, бывший пьяница, слышал только одно многократно повторяющееся, ликующее, прекрасное слово: «Жизнь! Жизнь! Жизнь!»

***

Сеня вышел на воздух, окунулся в чистый весенний день и счастливо засмеялся.

Парис смирно сидел на крыльце, щурил изумрудные глаза и радовался солнцу, весне и Сениному возвращению. Чобот прислонился спиной к балясине высокого резного крыльца. Теплый ветер ерошил рыжую шерсть Париса, играл золотистыми Сениными кудрями, качал тяжёлые гроздья сирени…

Возле ворот остановилось запылённое оранжевое такси. «Зареченское», ̶ отметил про себя Чобот.

Из машины вышли молодая светловолосая женщина и худенький синеглазый мальчик. Ветер тут же нырнул в его шевелюру, закрутил, перепутал густые, пшеничного цвета, кудри. «Совсем, как я в детстве», ̶ подумал Сеня.

̶ Мама, смотри! – звонко крикнул мальчик. ̶ Вот это кот!

Женщина повернулась к Чоботу лицом, взяла мальчика за руку…

Сеня закашлялся, судорожно вздохнул, но сказал почти спокойно, стараясь рукой приглушить сумасшедший стук обезумевшего от счастья сердца:

̶ Идём, Парис, я тебя представлю…
ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ САЙТА: 27 ИЮЛЯ 2016. ВРЕМЯ 19:44 МСК
В СЕТИ ИНТЕРНЕТ: ДНЕЙ ЧАСОВ МИНУТ СЕКУНЛ.....
Назад к содержимому | Назад к главному меню